Елена (ljwanderer) wrote,
Елена
ljwanderer

Categories:

Исайя Берлин. Дипломат


Дача Пастернака в Переделкино
.
«Я видел довольно много замечательных людей»,
- сказал как-то Берлин в интервью. «Ничего хорошего это им не принесло».
«Это было как-бы преуменьшение,» - замечает Франсис Сондерс
в статье "Писатель и лакей". ( The Writer and the Valet),

Ранее: Исайя Берлин. Либеральный мыслитель      Тайный игрок

Итак, Исайя Берлин, направляясь в 1945 году в Москву, был не только тайным игроком в продвижении сионизма, но и как полагают, выполнял миссию, возложенную на него секцией D Управления специальных операций (МИ6)

Вспоминая об этой поездке, Берлин утверждал, что работал в британском посольстве  в Москве.

Исторический очерк на https://spartacus-educational.com , где даже сама ссылка называется SPY Berlin ( шпион Берлин ) ничего про работу в посольстве не говорит, зато упоминает о полученной Берлином по каким-то каналам информации об антисемитизме в России, который всегда использовался в качестве предлога для информационной войны:

8 сентября 1945 года Берлин, воспользовавшись тем фактом, что Советский Союз стал союзником Великобритании, вылетел в Москву, чтобы навестить родственников, которых он не видел с тех пор, как покинул страну 25 лет назад. Его двоюродные братья сказали ему, что антисемитизм, приостановившийся во время войны, теперь возвращается.



1946 г..
.
А вот как рассказывает об этом биограф Берлина, Майкл Игнатьев:

В январе 1944 года посол Великобритании в Москве Арчибальд Кларк Керр разговаривал с Исайей о политике по отношению к Советам. Невзначай он предложил Исайе  приехать в Москву и осмотреться. Исайя ухватился за эту перспективу.

Кларк вернулся в Москву, и план висел в воздухе почти восемнадцать месяцев. В мае 1945 года Кларк Керр снова появился в Вашингтоне по пути на конференцию в Сан-Франциско. Он возобновил свое предложение и убедил Исайю воспользоваться предложением, предъявив ему уже оформленную визу
.[Очевидно, что поездка Берлина была неслучайной, и он ехал по заданию, нужно было лишь придумать прикрытие].

К началу июня было решено, что он отправится в Москву, чтобы написать отчет об американо-советско-британских отношениях в послевоенном мире...Он должен был пробыть в Москве до 1946 года, чтобы собрать необходимую информацию, а затем вернуться в Вашингтон и написать сам отчет.

... он сел в самолет, направлявшийся в Берлин, и после ночи в компании с Ноэлем Аннаном, Горонви Рисом и друзьями, тогда служившими в британской разведке ..., из Берлина вылетел в Москву.

Он боялся этой поездки, шутил с другом, что он не знает, что взять с собой - «инсектицид, кожаную обувь, шелковые шляпы или черт знает что»...Советы могут настаивать на том, что он советский гражданин, потому что он родился в Латвии, и больше никогда его не выпустить из страны. Ему постоянно снился кошмар ареста, и он сказал себе - с нехарактерной мрачностью - что, если это произойдет, он просто застрелится.


Итак, Исайя чувствовал себя героем, выполнявшем важную миссию.

Он прилетел в Москву 8 сентября с мужскими ботинками - подарком Пастернаку от его сестер.
Он прибыл в Москву как раз вовремя - в посольстве был прием, на котором он установил контакты,  открывшие ему двери в дома деятелей советского искусства.

На приеме он сразу же познакомился с Александром Таировым, Корнеем Чуковским, Сергеем Эйзенштейном. Как свидетельствует Берлин, Эйзенштейн  был охвачен страхом после сталинского просмотра Ивана Грозного. Чтобы его немного отвлечь, Берлин задал вопрос: когда тот чувствовал себя счастливым? Ответ был - в двадцатые годы, когда было разрешено экспериментировать. Таиров, которого  уволили из Камерного театра, согласился, отметив, опять-таки, по словам Берлина, что годы перед революцией были еще лучше.

Alexander Tairov.jpg
Александр Яковлевич Таиров (1885-1950)
 — русский и советский театральный актёр и режиссёр.
Создатель и художественный руководитель Камерного театра (1914—1949).
Народный артист РСФСР (1935

Когда Берлин спросил, почему сейчас стало хуже, Таиров угрюмо ответил "Все меняется", а через некоторое время добавил: " А еще - ничего не меняется, и это - еще хуже "

С первых ночей в Москве Исайя окунулся "в атмосферу уныния, стыда и ужаса" в среде русской интеллигенции, испуганной, "сумевшей пережить ежовщину, широкомасштабное истребление 1937 года".



Самым уверенным из трех русских был Корней Чуковский ... вместе с Исайей он чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы отважиться на ностальгические воспоминания о его бедных временах в Англии до революции.

За обеденным столом в посольстве он достал из кармана жилета пенсовое издание «Sartor Resartus» Томаса Карлайла, которое он использовал, чтобы учить английский в Лондоне перед Первой мировой войной. Исайе он признался, что страстно увлекается романами Троллопа, особенно про священников и викариев Барчестера.  Исайя обещал ему услужить (и по возвращении в Англию отправил Чуковскому посылку, полное собрание Троллопа)

Исайя спросил, может ли он оказать взамен услугу и организовать встречу с Борисом Пастернаком? ...


Чтобы увидеть Пастернака, пришлось ехать в Переделкино. Получив подарок сестер - ботинки, Пастернак смутился от такой благотворительности, но затем стал вспоминать время, когда он последний раз виделся с сестрами. Это было в июне 1935 года, во время визита официальной советской делегации в Париж на Международный писательский конгресс в защиту культуры, который был организован  Андре Мальро (Andre Malraux), Ильей Эренбургом и другими интеллектуалами антифашистами.

По указанию Сталина его включили в делегацию, Эренберг дал ему подготовленный текст выступления. Но вместо его прочтения, по словам Берлина, Пастернак сказал собравшимся писателям, что они должны держаться в стороне от политики. Не нужно организовывать никакого сопротивления фашизму - сказал он. Писатели не должны никогда объединяться. Умоляю вас, не организовывайтесь! Затем он замолчал, а весь зал тоже молчал, ожидая продолжения.

Текст выступления Пастернака во всех рассказах о Пастернаке цитируется по свидетельствам Берлина. Удивительно то, что никто из присутствовавших подобных слов Пастернака не запомнил - рассказывает об этом Иван Толстой. Как это может быть? Было ли это воспоминание преображено тем тяжелым психическим расстройством, в котором пребывал поэт? Свершилось ли все это в его помутненном сознании, а не наяву? Кажется, да.

Или все это придумал сам Берлин, чтобы создать из Пастернака героя-одиночку, бросающегося на советские баррикады?

Так как тема притеснения евреев в России была одной из важнейших, то Берлин провоцировал беседы и на эту тему.

Как пишет Игнатьев, основываясь на свидетельстве Берлина, во время разговора в московской квартире Пастернака, поэт открылся ему, рассказав о своих «страданиях  из-за сотрудничества с режимом и я из-за того, что он еврей. Эти две причины были глубоко взаимосвязаны. Он хотел, чтобы его считали подлинным русским патриотом и принимали его работы как истинный голос русского народа: однако, как еврею, ему никогда не позволяли чувствовать себя по-настоящему русским.

Не имея этого чувства подлинности, он приспособился и деформировал свой талант, чтобы выжить, но это было источником подлинных самоистязаний.

Исайя заметил, насколько настойчиво Пастернак указывал на то, что Переделкино когда-то было частью имения русского патриота и славянофила Юрия Самарина. Пастернак хотел идентифицировать себя,  не с либеральной (а иногда и с еврейской ) интеллигенцией, а с более подлинными русскими славянофилами.

«Это страстное, почти навязчивое желание, чтобы его считали русским писателем» привело его к резкому отрицанию своего еврейского происхождения. Создавалось впечатление, - едко заметил Исайя, - что он хотел бы родиться льноволосым голубоглазым крестьянским сыном.

Пастернак настаивал на том, чтобы евреи ассимилировались, и сказал, что считает себя верующим, хотя и своеобразным христианином. Обсуждаемая тема еврейства, заметил Исайа, причиняла ему «явное беспокойство».

Десять лет спустя, когда Исайя вернулся в Переделкино, Пастернак вручил ему рукопись и сказал, что, несмотря на все последствия, он опубликует книгу на Западе. «Берлин уехал, прочитал главы и сразу понял, что кризис идентичности Пастернака разрешен. Он оставил все свои двусмысленности в единственном акте неповиновения и гениальности: написании Живаго»
.

1949 г.
.
Вот как рассказывает о беседах Берлина  статья SPYBerlin:

Пастернак рассказал ему, как Сталин позвонил ему в 1934 году и спросил о стихотворении, которое Осип Мандельштам прочитал на небольшом частном собрании в Москве. Пастернак утверждал, что не может вспомнить, было ли стихотворение нападением на Сталина. Неудовлетворенный его ответом, Сталин заметил: «Если бы я был другом Мандельштама, я бы лучше знал, как его защищать».


А это - свидетельство самого Берлина:

"Он сопровождал эту историю рассказами других жертв: Пильняка, который с нетерпением ждал («постоянно смотрел в окно»), когда эмиссар попросит его подписать донос на одного из  обвиненных в государственной измене в 1936 году, и потому что никто не пришел, понял, что он тоже обречен.
Он рассказал об обстоятельствах самоубийства Цветаевой в 1941 году, которое, по его мнению, можно было бы предотвратить, если бы литературные бюрократы не вели себя по отношению к ней с такой ужасающей бессердечностью.
Он рассказал историю о человеке, который попросил его подписать открытое письмо с осуждением маршала Тухачевского; когда Пастернак отказался и объяснил причины своего отказа, человек расплакался, сказал, что поэт был самым благородным и самым святым человеком, которого он когда-либо встречал, горячо обнял его, а затем пошел прямо в тайную полицию и донес на него."  
Isaiah Berlin, Personal Impressions (1980)
.

.

Берлин также договорился о визите к Михаилу Зощенко ...Во время Второй мировой войны Михаил Зощенко был выслан в Ташкент вместе с поэтессой Анной Ахматовой. Однако изгнание сделало его очень больным, и Берлин, который описал его: «желтого цвета, замкнутого, бессвязного, бледного, слабого и истощенного», пожал ему руку, но не решился вовлечь его в разговор.


1946 г.

Однако он действительно провел много времени с Ахматовой, и это стало началом многолетней дружбы.

"Когда мы встретились в Оксфорде в 1965 году, Ахматова описала подробности нападения на нее со стороны властей. Она рассказала мне, что Сталина лично взбесило то обстоятельство, что она, аполитичная писательница, мало издаваемая, во многом обязана своей безопасностью тому, что умудрялась жить сравнительно незамеченной в первые годы революции...совершили грех, увидев иностранца без официального разрешения, причем не только иностранца, но и служащего капиталистического правительства.

«Итак, нашу монахиню теперь навещают иностранные шпионы», - заметил он (как она утверждала) и за этим последовали непристойности, которые она  не могла заставить себя повторить мне.

Тот факт, что я никогда не работал ни в одной разведывательной организации, не имел значения: все сотрудники иностранных посольств или миссий были шпионами  в глазах Сталина.

«Конечно, - продолжала она, - старик к тому времени был не в своем уме. Люди, которые были там во время этой яростной атаки против меня, один из которых рассказал мне об этом, не сомневались, что они разговаривали с человеком, находящимся в тисках патологической необузданной мании преследования ».

На следующий день после моего отъезда из Ленинграда, 6 января 1946 года, мужчины в форме были выставлены у входа на ее лестницу, а к потолку ее комнаты ввернули микрофон, явно не для разведки, а для того, чтобы запугать ее.

Она знала, что обречена - и хотя официальный позор последовал только через несколько месяцев, после формальной анафемы, объявленной Ждановым над ней и Зощенко, она приписывала свои несчастья личной паранойе Сталина.

Когда она сказала мне об этом в Оксфорде, она добавила, что, по ее мнению, мы - то есть она и я - непреднамеренно, одним фактом нашей встречи, начали Холодную войну и тем самым изменили историю человечества. Она имела в виду это буквально; и, как свидетельствует Аманда Хейт в своей книге, была полностью убеждена в этом и считала себя и меня всемирно-историческими персонажами, выбранными судьбой для начала космического конфликта (это действительно прямо отражено в одном из ее стихотворений).

Я не мог возразить, что она, возможно, даже если допустить реальность приступа жестокого гнева Сталина и его возможных последствий, несколько переоценила влияние нашей встречи на судьбы мира, поскольку она чувствовала бы это как оскорбление ...
"

Isaiah Berlin, Personal Impressions (1980)

Похоже, Анна Ахматова сама создавала о себе мифы.

Она рассказывала Исайе о своих бесчисленных романах и любовниках, включая Пастернака. Написанное ею стихотворение, посвященное встречи с Исайей, оставило впечатление, что и у них был роман. Это доставило хлопот Берлину, который был вынужден оправдываться и объяснять, что они даже не касались друг друга, находясь в разных концах комнаты.
.

Isaiah Berlin and Anna Akhmatova, Leningrad, 1945, Leopold Plotek
.

Советская творческая интеллигенция в беседах с Исайей, возможно, чувствовала себя не совсем уютно, подозревая, что может оказаться игрушкой в чужих руках, но Искуситель был так внимателен и ласков, что устоять было невозможно.

Все беды и несчастья были тщательно записаны и переработаны, Берлин превратил все в непримиримую борьбу, решительное сопротивление режиму.


Вместо меморандума о советской внешней политике под предлогом написания которого Исайя Берлин был отправлен в Москву, появился меморандум, отчет «О литературе и искусство в РСФСР и последние месяцы 1945 года».

Вероятно, пишет Игнатьев, это был первый западный отчет о войне Сталина против русской культуры.

На каждой его странице были свидетельства Ахматовой, Чуковского, Пастернака о гонениях. Он настаивал на том, что подлинной русской культурой остается «стареющая, но четко выраженная ... глубоко цивилизованная, чувствительная,  и не обманывающаяся ... дореволюционная русская интеллигенция»... Он идеализировал их смелость и игнорировал их двусмысленность.

Как пишет Франсис Сондерс в статье "Писатель и лакей". ( The Writer and the Valet), его меморандум о русской культуре, написанный в результате встреч 1945 года,  стал основополагающим текстом Kulturkampf, столь же важным в своем роде, как Длинная телеграмма Джорджа Кеннана (также написанная в 1946 году) для формирования политики Холодной войны.

В сопроводительном письме к нему Берлин просил рассматривать его как «конфиденциальный» из-за «хорошо известных последствий для возможных источников содержащейся в нем информации, если о его существовании когда-либо станет известно «им»».


Вот так советскую творческую интеллигенцию опять подтолкнули на "тропу войны".

Окончание завтра: Операция Динозавр
Tags: Берлин Исайя, Еврейский вопрос, Информационные войны
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments