Елена (ljwanderer) wrote,
Елена
ljwanderer

Category:

Студенты. Часть 1.


Студенты с профессором Н.А.Меншуткиным в Большой химической аудитории. 1900 год

Так как в дальнейшем пойдет речь о студентах, я решила сделать некоторое отступление, чтобы рассказать о студентах царской России.
Как я уже писала, Джон Мотт, посетивший Россию в 1899 году, столкнулся с «царящими в студенческой среде нигилизмом, агностицизмом, социализмом, пессимизмом, теориями сексуальной свободы наряду с преобладанием неправильного представления о христианстве.»
А вот еще рассказ  о студентах, который я беру почти полностью из замечательной книги Константина Жукова и Ростислава Клубкова “Петербург без мундира”




Ершистый это был народ, петербургские студенты. Вот уж действительно ни на что не похожий, уникальный, удивительный феномен, в равной степени далёкий и от европейского бурша, и от отечественного школяра голубых кровей — воспитанника Александровского лицея или Училища правоведения.

Сформировался тип петербургского студента довольно поздно, в 1870 — 1880-е годы, когда Университет действительно стал главным учебным заведением не только столицы, но, пожалуй, и всей империи, а значение таких институтов, как Технологический (основан в 1828 г.), Электротехнический (1868 г.), Инженеров путей сообщения (1810 г.) резко возросло просто в силу того, что возросла ценность и востребованность даваемого ими образования.

Хотя многие из столичных студентов и принадлежали к благородному сословию, всё-таки путь в Университет или институт для аристократа был несколько не органичен; традиционно дворянским образованием считалось военное (кадетский корпус, затем юнкерское училище, при желании или карьерной необходимости — военная академия) или юридически-дипломатическое, полученное в уже упомянутых Александровском лицее или Училище
правоведения.



Студенты Санкт-Петербургского университета. Слева направо лежат: Александр Корнилов, Сергей Ольденбург, Александр Обольянинов; сидят: Михаил Харламов, Николай Ушинский, Владимир Вернадский, стоят: князь Дмитрий Шаховской, Андрей Краснов, Сергей Крыжановский, Федор Ольдербург. 1884 год



Студенты и преподаватели Императорского Санкт-Петербургского университета. 1903 год

Студент как тип был, конечно, плебеем (можно было бы сказать «разночинцем», но уж больно избитым это слово стало за советские годы). Да к тому же нередко — провинциалом по рождению. Но демократизм был не просто свойством студенческой среды — он в ней культивировался, был её стилем, модой. Считалось, например, что студенческая тужурка должна быть потёртой, и поэтому многие новички-первокурсники специально покупали себе подержанные тужурки. Студенты из богатых семей, живя в роскошных родительских особняках, бывало, обставляли свои комнаты с нарочитым аскетизмом, как бы симулируя бедность — узкая железная кровать, грубая мебель, жестяная лампа.








Впрочем, всё это было характерно не для всех петербургских студентов, а лишь для большей их части. Меньшую же часть составляли так называемые «белоподкладочники». Эти, наоборот, одевались с подчёркнутым лоском — с иголочки сюртук, обязательно на белой подкладке, высокие крахмальные воротнички, перчатки. И держались высокомерно.


Студенчество резко делилось на «аристократов» и «демократов». Мои симпатии были отданы демократическому лагерю. Мы носили синие косоворотки под студенческой тужуркой и от всей души ненавидели «белоподкладочников» с их лощеными проборами и длинными парадными сюртуками.
Различие одежды символизировало более глубокие, идейные расхождения. (Всеволод Рождественский).

Идейные расхождения, действительно, существовали. Студенчество предреволюционной поры было, без сомнения, самым политизированным слоем общества, и в нём обнаруживались активнейшие сторонники всех партий и идеологий — от крайних консерваторов до большевиков и анархистов. Основная масса студентов была настроена антиправительственно, по любому поводу готова была бастовать и бунтовать; в этом тон задавали эсеры и эсдеки.

«Белоподкладочники» же были основой студенческой группировки «академистов», называвшихся так потому, что их главным лозунгом было: «Университет для науки, в нём нет места для политики».

В дни забастовок они демонстративно являлись в аудитории, на студенческих сходках пели «Боже, царя храни...» и всячески выражали презрение к затеям плебса. При этом группа «академистов» вовсе не обладала внутренним единством: среди них были и просто великосветские хлыщи, не вылезавшие из кафешантанов и борделей, и те, кого наука действительно интересовала больше, чем политика, кто шумному и зачастую бессмысленному митингу предпочитал спокойную и плодотворную беседу с профессором, а также и те, чьи интересы были одинаково далеки и от науки, и от политики. К последнему типу принадлежал (не входя ни в какие неформальные сообщества) студент вначале юридического, а затем историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета Александр Блок:

В это время происходило «политическое» 8 февраля <...>. Я был ему вполне чужд <...>.
Эта «аполитичность» кончилась плачевно. Я стал держать экзамены <...>, когда «порядочные люди» их не держали.
Любовь Дмитриевна <Менделеева, ставшая в скором времени женой Блока.>, встретившая меня в Гостином дворе, обошлась со мной за это сурово. На экзамене политической зкономии я сидел дрожа, потому что ничего не знал. Вошла группа студентов и, обратясь к профессору Георгиевскому, предложила ему прекратить экзамен.
Он отказался, за что получил какое-то (не знаю, какое) выражение, благодаря которому сидел в слезах, закрывшись платком. Какой-то студент спросил меня, собираюсь ли я экзаменоваться, и, когда я ответил, что собираюсь, сказал мне: «Вы подлец! » . На это я довольно мягко и вяло сказал ему, что могу ответить ему то же самое.



Если Блока хотя бы по внешним признакам можно было причислить к «академистам», то другой студент Университета, Питирим Сорокин, уж точно не относился к ним никак. И, оказавшись в такой же ситуации, он поступил прямо противоположным образом, о чём сожалел на склоне лет:

Пик студенческих волнений уже прошел. С их завершением упала и активность полиции в поисках подрывных и революционных элементов. Началась обычная академическая жизнь, но продолжали упорствовать некоторые глупые студенты, оставшиеся верными прежней линии поведения, направленной на отказ от занятий и экзаменов до тех пор, пока университетам не будет обеспечен требуемый минимум свобод.

Я был одним из этих глупцов. В конце академического года, будучи хорошо подготовлен к экзаменам, я не стал сдавать их в знак протеста против самодержавия и подавления академических свобод. Эта глупость сто ла мне стипендии на следующий год: независимо от желания, университетская администрация вынуждена была лишить меня стипендии за отказ от экзаменов, как неаттестованного. Воспринял это наказание легко, как малую цену за выполнение обязательств и сохранение самоуважения.


«Аполитичные академисты» всячески отгораживались от другой группы — так сказать, «воинствующих академистов» — у которых в Университете был чрезвычайно колоритный лидер, описанный свидетелем и участником тогдашних студенческих баталий Николаем Анциферовым:

На крайнем правом фланге был хромой Шенкен, «господин Шенкен», как его и бывали на сходках. Это был Квазимодо, с каркавшим голосом, с безобразным ртом. Он ходил, опираясь на костыль. Рассказывали, что в прошлом году этим костылём он разбил в актовом зале окно, чтобы дать знать полиции о необходимости вторгнуться в университет.

Шенкен был лидером академистов. <...> «Господин Шенкен» не для науки был в университете. Говорили, что он не может расстаться со своей alma mater уже 12 лет. Его группа была тесно связана с правыми партиями Государственной думы.

Своеобразие Шенкена состояло в том, что он был по-своему «демократ». Он терпеть не мог «белоподкладочников», которых было немало в его группе. В тёмной голове Шенкена бродила идея «народного царя», который порвёт связь с дворянством и буржуазией и признает крестьянство основой своей державы.


Однако «академизм» был свойственен не только представителям «правой» части студенчества: свои сторонники «чистой науки» были и среди «демократов» (в забастовках они из солидарности, конечно, участвовали, но делали это, видимо, скрепя сердце):

В противоположность этим щёголям, «академистам» и другим франтам, которые очень следили за костюмом и причёской, были студенты, умышленно небрежно одетые, отпустившие волосы до плеч', нечесаную кудлатую бороду и усы. Они носили большие очки с синими стёклами, всем своим видом показывали, что для них существует только наука и они в ближайшее время открытиями и изобретениями облагодетельствуют человечество. Разговаривали они только о науке, делая лицо таинственное и как бы чего-то недосказывая.

Забавно было их видеть в кабинете естественного отделения физико-математического факультета, где изучали кости человеческого скелета. Небольшой, плохо освещённый кабинет, все кости, чтобы их не растащили, прикреплены на длинных цепях.

И вот сидят эти «учёные мужи>>, в руках у каждого болелая кость, гремят цепями и шёпотом переговариваются: «Коллега, у вас освободилась малая берцовая кость?» — «Нет, коллега, вот рёбра мне не нужны, возьмите их». И опять звон цепей и бормотание под нос латинских терминов. Другой разглядывает кость и не может найти какого-то отростка. Напрасный труд, костям этим чуть ли не сто лет, они перебывали в тысячах рук, все бугорки истерлись. Тогда они начинают прощупывать собственное тело и искать этот отросток на своем костяке, что часто удавалось благодаря худобе, обычной для бедных студентов (Дмитрий Засосов, Владимир Пызин).





Профессор А.А.Иностранцев ведет занятие в Минералогическом кабинете Санкт-Петербургского университета
И при всём этом, наличие у студентов стремления к учёбе было предметом оживленнных дискуссий.
Одни, как, например, Александр Изгоев, автор статьи «Об интеллигентной молодёжи» в знаменитых «Вехах», считали, что «напряжённая, взвинченная студенческая жизнь, создавая видимость какого-то грандиозного общественного дела, поглощая в ущерб занятиям много времени», не даёт студентам возможности сосредоточиться на интеллектуальном и нравственном совершенствовании.
Другие, и среди них Василий Розанов, обнаруживали в современном студенчестве, вне зависимости от его политических пристрастий, сильнейшую тягу к знаниям; кое-что в новых поколениях студентов прямо-таки восхищало Розанова:

Чего совершенно не бывало в наше время, чего мы не понимали самой возможности, — они [современные студенты] готовились дома накануне к лекции следующего дня. Когда я спросил, «что значит готовиться к лекции», то мне объяснили, что походу курса известно приблизительно, о чём будет читать профессор завтра; и чтобы лучше, чтобы вполне воспринять его лекцию, понять в ней всё до ниточки, студент на дому по печатным книгам ознакомляется с этим отделом.

В этом споре, пожалуй, те, кто, как Розанов, защищали тогдашних студентов, были ближе к истине; об этом в какой-то степени свидетельствует то, что руководство учебных заведений всё меньше заботилось о том, чтобы заставлять студентов заниматься. В 1890-е годы ещё существовала система отслеживания посещаемости лекций (она была введена после принятия нового университетского устава в 1884 году):

В раздевальне университета царил довольно курьёзный порядок, наблюдение за которым было поручено особым контролерам — «педелям». Каждому студенту было отведено особое место под номером: вешалка-крючок для пальто, а над ней отрезок полки, на которую клялась фуражка, портфель, книги и т.п.

Педели то и дело обходили ряды вешалок и делали у себя отметки, кто из студентов явился, а кто отсутствует. В точности я не помню, какие санкции грозили недостаточно радивым; но во всяком случае, нежелательно было попасть в число таких абсентеистов, и для избежания этого существовал простейший способ.

Стоило повесить пальто и положить фуражку на полку, затем немного пофланировать по соседству в ожидании того, что педель сделает свою отметку, и тогда можно было без опаски покинуть университет, не побывав ни в одной аудитории и не послушав ни одной лекции. Сторожа; на обязанности которых было охранение нашего участка в раздевальне, поощряемые щедрыми «на-чаями», подавали украдкой знак, что-де контроль прошёл (Александр Бенуа).



А в 1910-е годы необходимость посещения занятий была полностью отдана на усмотрение студентов. Благодаря этому очень многие студенты слушали лекции на других факультетах и в других институтах; часто аудитории, в которых читали особенно популярные профессора, были наполнены до отказа, слушатели стояли в проходах, а некоторым не удавалось даже войти в зал. И наоборот, те курсы, на которых преподаватели лишь скучно пересказывали то, что было изложено в учебных пособиях, посещались мало.

Обобщая впечатления многих мемуаристов, можно сказать: широко бытовавшее мнение о лености и нравственной порочности студенческой среды было абсолютно несправедливым. Такого высокого идеализма, энтузиазма и стремления к бескорыстному служению людям, такой внутренней свободы, как у петербургских студентов конца XIX — начала XX века, трудно, пожалуй, сыскать в каком-то другом общественном слое последних двух столетий.

О лицеистах, кстати, сказать такого было нельзя. В отличие от своих предшественников пушкинского времени, ученики Александровского лицея рубежа веков, как рассказывает много лет преподававший в нём Николай Кареев, были глубоко равнодушны к учёбе, часто шумели во время лекций, и профессорам приходилось призывать их к порядку. И, опять-таки в противоположность первым поколениям лицеистов, отличались крайним консерватизмом во взглядах. Кареев приводит такой довольно красноречивый пример:

И в университете, и в лицее мои лекции записывались кем-либо и потом составлялись для литографирования. Читал я, между прочим, о первой английской революции, разумеется, в одном тоне и здесь, и там.

И вот в студенческой записи, отданной мне на просмотр, читаю фразу, наполовину не принадлежащую мне: «Слишком долго церемонились с Карлом I, но в конце концов отрубили ему голову. А снявши голову, по волосам не плачут: на другой день после отмены королевской власти уничтожили и палату лордов».

Мне пришлось обьяснить составителю, чтобы в записях моих лекций не было никакой, что называется, отсебятины, но это была отсебятина радикальная, тогда как составитель моих лекций из лицеистов включал в неё отсебятину благонамеренную. «Следуя, — написал он, верноподданническим заветам своих благородных предков и чувству долга перед монархом, дворяне грудью стояли за своего короля». Пришлось опять разъяснять, что сочинительствовать не следует <...>.


Сам профессор Кареев, придерживавшийся умеренно-либеральных воззрений, вынужден был в конце концов оставить преподавание в лицее из-за враждебного отношения к нему учащихся.



Владимир Вернадский (стоит) с университетскими друзьями Андреем Красновым (слева)
и Евгением Ремезовым после сдачи экзамена Д.И.Менделееву. 1882 год

Итак, петербургские студенты учились в основном с увлечением, но аскетами при этом, конечно, тоже не были: Питирим Сорокин, к примеру, при активнейших занятиях наукой (свою первую научную книгу он опубликовал, ещё будучи третьекурсником), политикой (агитационно-просветительская деятельность среди рабочих), зарабатыванием на жизнь (он происходил из очень бедной семьи), находил время и для шумных пирушек:

Уже на первом курсе университета полиция застукала меня с приятелями во время чисто дружеской вечеринки в моей комнате, арестовала всех и препроводила в ближайший участок. Будучи в приподнятом настроении (частично благодаря пиву и водке, выпитым на вечеринке) и не питая никакого уважения к представителям загнивающей власти, мы решительно отказались отвечать на вопросы полиции и начали петь и плясать так шумно, что полицейский начальник вскоре заорал на нас: «Вон из участка, вон отсюда!», что мы тут же и сделали, продолжая сотрясать улицы пением.

Отношения между студентами и профессорами в Санкт-Петербургском университете и других столичных институтах могли бы стать темой отдельного и весьма увлекательного рассказа.Эта связь «учитель — ученик» захватывала не только область научных знаний.
Профессор был образцом жизненной позиции: нередко студентам было важнее узнать реакцию своего преподавателя на то или иное событие окружающей жизни, чем услышать из его уст изложение какой-либо научной концепции. Вот эпизод, наглядно показывающий характер отношений студента Николая Анциферова с его научным руководителем Иваном Михайловичем Гревсом:

В 1910 — 1911 годах занятия с Иваном Михайловичем были прерваны всеобщей забастовкой. С жадностью мы ловили слухи о поведении наших профессоров, об их отношении к нашей борьбе. Мы были восхищены поступком Н. О. Лосского, который, поднявшись на кафедру и увидев не обычных своих слушателей, а штрейкбрехеров, отказался читать им лекцию.

Что же слышно об Иване Михайловиче? С большой грустью я узнал, что он читал очередную лекцию двум-трём из своих постоянных слушателей. Мне это было очень больно, и я решил пойти к нему на дом (в первый раз) и узнать мотивы его поступка. Мой вопрос: «Как могли Вы читать лекции, когда нами объявлена всеобщая забастовка?» — оскорбил его. «Вы меня спрашиваете, — начал он, — словно хотите сказать, как Вы могли так бесчестно поступить?» Я ему ответил, что если бы действительно подозревал о возможности «бесчестного поступка», то не пришёл бы к нему, но мне хочется узнать его взгляд на нашу забастовку.

Иван Михайлович подробно и терпеливо осветил свою позицию. Он сказал, что не верит в наше время в возможность существования такой власти, которая в своих различных мероприятиях не вызывала бы справедливого негодования и желания протеста и борьбы. Но должна ли борьба находить выражение в университетских забастовки ?

Наука — важнейший фактор прогресса. Недопустимо подготовку молодежи к научной деятельности ставить в зависимость от действий властей. Университет должен, как лазарет во время войны, оставаться под белым флагом. Прошло лишь одно десятилетие нового века, а сколько семестров было погублено забастовками. Это всё создает самую серьезную угрозу русской науке.

Меня Иван Михайлович не убедил, даже не поколебал. Я считал, что университет и другие высшие учебные заведения должны до окончательной победы революционного движения оставаться его верными и надёжными очагами. Мы, студенты, подобно весталкам, должны поддерживать неугасимый огонь революции.
Ивану Михайловичу было очень грустно от того, что он говорил со мною на разных языках, ему казалось, что я смог бы стать его учеником в полном смысле этого большого слова. Но ему была понятна моя юношеская горячая убеждённость, и он готов был уважать её во мне.

А я ? Глубокая скорбь любимого профессора, с которой он говорил о судьбах русской науки, его твердая вера в свою правду произвели на меня неизгладимое впечатление. Правда, я остался при своём, но ушёл с ещё большей любовью к Ивану Михайловичу, чем шёл к нему в дом со своим вопросом: «Как могли Вы читать лекцию.?»



С. Ф. Платонов с группой студентов университета. 1900 г.
На снимке также: Н. Борсук, П. Крусми, В. Макаров, А. С. Николаев (крайний справа во втором ряду),
И. Орешин, В. Сахаров, В. Смирнов, Н. Яскович. 

Нередко преподаватели заступались за своих учеников перед полицией или университетским начальством: Питирима Сорокина профессор Ковалевский из тюрьмы вытащил; так же спас от заключения своего ученика Васильевского профессор Кареев — таких случаев было множество.

Случалось, что преподаватели (сами весьма небогатые люди) ссужали своих неимущих студентов деньгами. Легендарным, вызывавшим подражание, образцом отеческого отношения к своим ученикам считался профессор русской литературы Орест Федорович Миллер, скончавшийся в 1889 году. О его самоотверженности ходило несколько забавных рассказов, один из которых находим у Вересаева:

За что его горячо любило и уважало студенчество, что за необычайную отзывчивость на все студенческие горести и невзгоды, за всегдашнюю готовность прийти на помощь решительно всем, чем только мог. Это был святой бессеребрянник.

Слово «студент»служило для него полной гарантией благородства и порядочности человека. Сколько его ни надували, он не становился осторожнее. Нужна ли была кому из студентов книга, материальная помощь, рекомендация — всякий шел к Оресту Миллеру и отказа никогда не встречал.

Однажды пришел к нему студент просить денежной помощи, а у самого профессора в это время не было ни рубля. Входит портной, приносит профессору новосшитый, заказанный им фрак. Орест Миллер в восторге всплеснул руками.
— Вот кстати! Возьмите, коллега, фрак и заложите.



Стоит почитать то, как написали Анциферов о Гревсе, Пяст об Аничкове, Шкловский о Бодуэне де Куртене, Тынянов о Венгерове, Васенко о Платонове чтобы понять, что значили эти профессора для своих учеников, а стало быть, и для всей культуры Петербурга.

Эмоциональная насыщенность отношения студентов к своим профессорам выражалась, кроме всего прочего, в одном, ныне совершенно забытом обычае: своё удовлетворение прослушанной лекцией было принято выражать аплодисментами. Блистательный лектор, приват-доцент университета Евгений Аничков различал несколько типов таких рукоплесканий:

Часто выступая и в публичных лекциях, и вне университетских стен, Е В. Аничков знал секрет успеха у слушателей. По своему желанию он добивался аплодисментов любого вида, введя ряд подразделений в классификацию их с акустической стороны. Кроме «раскатистых», «бурных», «ровных» и т.п. общеизвестных видов, Е. В. Аничков умел добывать аплодисменты «бархатные», «кошачьи», «с хвостом», и ещё уж не помню как названные им видоизменения — каждый сорт которых он мог вызывать к жизни по желанию, подержав с кем-нибудь предварительно относительно этого пари (Владимир Пяст).

На экскурсии в Нарве со студентами и преподавателями историко-филологического факультета.
[1900-е гг.] С. Ф. Платонов — в 1-ом ряду в центре.

Друг к другу и преподаватели, и студенты обычно обращались словом «коллега» и исключительно на «вы»:

Не только в нашем кружке, но вообще в студенческой массе тех лет принято было говорить друг другу «вы» и называть по имени и отчеству. «Ты» — имело особое значение, исключительной близости. Переход на «ты» был значительным событием в истории личных отношений. В нём была особая волнующая прелесть. Она очень дорого ценилась. Что же касается нашего «вы», то мы видели в нём благородную сдержанность (Николай Анциферов).

Это «вы», используемое даже в дружеском общении близких приятелей (например, соседей по комнате), особенно ценилось теми, кому доводилось после петербургских высших учебных заведений попадать, скажем, в Дерптский университет.

Именно так произошло с Викентием Смидовичем, более известным под псевдонимом Вересаев, — ему было очень трудно привыкнуть к диким, на его взгляд, обычаям немецких буршей.

Кроме «тыканья» Вересаеву отвратительным пережитком показались обычаи, связанные с приёмом в студенческие корпорации. Новичок-первокурсник должен был в течение целого года прислуживать членам корпорации — открывать им бутылки пива, выполнять мелкие, но порой унизительные поручения.
В Петербурге ничего подобного в студенческой среде не водилось
(было у кадетов и юнкеров, но это «совсем другая история»).

Наоборот, старшие студенты часто опекали младших, помогали им во всём. Вообще, бескорыстная помощь среди учащихся университета и других петербургских высших учебных заведений была совершенно обычным явлением.

Дмитрий Засосов и Владимир Пызин рассказывают об атмосфере студенческой столовой:

Университетская столовая, где обедали множество студентов, помещалась за северными воротами, где и теперь «столовка». Обстановка столовой была скромная: длинные столы, покрытые клеёнкой, на них большие корзины с черным и серым хлебом, которого можно было есть сколько угодно. Было самообслуживание, цены очень дешёвые: обед без мяса 8 копеек, с мясом — 12. Стакан чаю - копейка, бутылка пива — 9 копеек.
Конечно, были обеды и подороже. В дешёвом буфете продавались кисели, простокваша.

Столовая с самого утра была переполнена. Шум стоял необыкновенный. Молодые люди спорили, смеялись. Студенток не было, они появились позднее. Некоторые любители проводили в столовой больше времени, чем на лекциях, их интересовало дешёвое пиво. Кое-кто из студентов, выбившись из бюджета, ограничивался чаем и бесплатным хлебом, несколько кусков которого ещё положит в карман. На это никто не обращал внимания, наоборот, относились даже сочувственно. Иной студент, совершенно незнакомый, скажет: «Коллега, я вам куплю обед, у меня денег хватит на двоих»



И ещё одно свойство дерптских студентов бросилось Вересаеву в глаза при первом же знакомстве с ними: совершенная аполитичность. Зато их петербургские коллеги, как мы уже замечали, были подобны снежному карнизу, нависающему над горным склоном, любое малейшее сотрясение вызывало лавину студенческих волнений.

далее - Часть 2
Tags: История Петербурга, Образование, Студенты
Subscribe

  • Голуби умнее, чем думают люди

    Темпл Грандин в своей книге "Amilmals in translation" приводит интересный опыт описанный в другой книге "Inside the Animal's…

  • О языке животных

    Оказалось, что речевой центр человека расположен в том же месте мозга, что и у остальных приматов. До сих пор считалось, что обезьяны не способны…

  • Эмоции и Разум

    Эмоции мешают логике – вот основное утверждение, которое укоренилось в нашем сознании. Именно эмоциональность , считают…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments